В этом году исполняется 115 лет со дня рождения Бориса Езерского — лётчика, гвардейского командира и человека, который успел прожить две полноценные жизни. Сначала была война: он совершил больше двухсот боевых вылетов, горел в подбитом самолёте, двенадцать суток выбирался из немецкого тыла и до конца дней носил во внутреннем кармане кителя собственную похоронку. Потом наступил мир: два десятилетия во главе гражданской авиации Дальнего Востока, которую Езерский фактически пересобрал заново, превратив Хабаровск в воздушные ворота востока страны.
О том, как простой парень из Нальчика открыл воздушный мост к восставшей Словакии, расписался на стенах поверженного Рейхстага, а после войны перебрался на Дальний Восток и построил аэропорт, принимавший впечатляющие для СССР три миллиона пассажиров в год, — в материале hab.aif.ru.
Обречённые полёты
Борис Григорьевич родился в Нальчике в 1911 году. В двадцать лет добровольно пошёл в Красную армию, в двадцать три окончил Ейское военно-морское авиационное училище. Дальше — тяжёлая бомбардировочная авиация и машина, которую сегодня вспоминают с почтительным удивлением: четырёхмоторный ТБ-3.
Представьте себе самолёт размером с небольшой дом, обшитый гофрированным металлом, медленный, угловатый, жутко громкий. К началу войны он уже безнадёжно устарел, но другого не было — и экипажи летали на этих гигантах ночами, прячась в облаках и надеясь, что зенитки промахнутся, а истребители не заметят.
Первый боевой опыт Езерский получил ещё в финскую кампанию — и сразу заработал орден Красного Знамени. А когда 22 июня 1941 года началась Большая война, он уже точно знал, чего стоит ночной вылет, плохая погода и вражеский огонь. 23 июня его самолёт уже шёл к Даугавпилсу, куда рвались немецкие части.
Дальше география его маршрутов превратилась в оглавление военного атласа: Москва, Сталинград, Ленинград, Кавказ, Крым, Курская дуга, Белоруссия, Польша, Чехословакия, Германия. Полк перебрасывали туда, где требовались дальние удары и ночные перевозки. А также полёты в места, откуда почти никто не возвращался.
12 суток после падения
Осенью 1941-го ТБ-3 Езерского возили продовольствие в осаждённый Ленинград. Тяжёлые машины шли через Ладогу, садились на городских аэродромах, а обратными рейсами вывозили детей, женщин, раненых. Каждый такой полёт проходил над территорией, которую простреливали немецкие истребители и зенитки.
Но самый страшный эпизод случился в мае 1942 года. Экипаж получил приказ доставить артиллерийские орудия в тыл противника — соединению генерала Белова. Ночью самолёт атаковал немецкий истребитель. ТБ-3 вспыхнул. Пламя мгновенно охватило кабину, часть людей на борту погибла сразу. Езерский продолжал удерживать горящую машину, пока оставшиеся члены экипажа пытались спастись. Сам он выбрался с тяжёлыми ожогами.
Двенадцать суток они шли к своим — обожжённые, измотанные, без еды и нормальной воды. В полку за это время успели подготовить официальное извещение: лётчик считался погибшим. Когда Езерский наконец добрался до части, командир молча показал ему его собственную похоронку. Борис Григорьевич забрал документ себе и с тех пор всегда носил его во внутреннем кармане кителя — на удачу. День возвращения он называл вторым днём рождения.
«Сегодня не могу удержаться»
На войне Езерский почти каждую неделю писал жене Вере Николаевне. Военная цензура запрещала сообщать что-либо конкретное — ни где базируется полк, ни куда летят самолёты, ни что именно они делают. В письмах оставались только осторожные фразы о самочувствии, семье и «большой работе».
Но 2 января 1943 года он не выдержал. Ему принесли новогодний номер «Правды», где был опубликован указ о награждении орденом Ленина — третьим по счёту.
«Дорогая Верушка! Вчера послал тебе письмо, в котором поздравил вас всех с Новым 1943 годом. Сегодня не могу удержаться, чтобы не поделиться с тобой новой радостью. Сегодня принесли новогодний номер «Правды» и дали почитать мне указ Президиума Верховного Совета, которым правительство наградило меня третьим орденом — орденом Ленина. По этому поводу говорят, что с меня причитается», — писал он супруге.
За несколькими строками фронт будто на минуту отступал. Тридцатилетний командир, уже переживший горящий самолёт и собственную гибель, хотел одного — разделить новость со своей любовью. И почти по-домашнему пошутить про угощение.
Тактика, которая сводила немцев с ума
В марте 1943 года 7-й авиационный полк дальнего действия стал гвардейским. Это звание давали не за выслугу лет — за бои, за стойкость, за то, что часть выдержала там, где другие не выдерживали. На аэродроме под Мичуринском над строем лётчиков, штурманов, радистов и техников прошли истребители, и весь личный состав произнёс слова, которые потом вспоминали до конца жизни: «Мы тебе, Родина-мать, клянёмся… пока глаза видят, а руки держат штурвал, не щадя ни крови, ни жизни, мы будем гордо нести Гвардейское знамя».
В феврале 1944 года Езерский стал командиром этого полка. К тому времени экипажи пересели с устаревших ТБ-3 на Ли-2 — самолёт, который создавали как транспортный, но война заставила его делать всё сразу: возить боеприпасы, десантников и партизанские грузы, а по ночам уходить в бомбовые рейды. Дальняя авиация требовала от экипажа не просто попасть в цель. Сначала цель надо было найти в полной темноте, пройдя над линией фронта и ускользнув от зениток, а потом ещё вернуться обратно.
Весной 1943 года эскадрилью Езерского перебросили на Кубань. Задача — ослабить немецкую авиационную группировку, базировавшуюся в Крыму. Полуостров служил противнику огромным аэродромом: отсюда самолёты летали к Кавказу, атаковали советские войска и прикрывали морские коммуникации.
Ли-2 поднимались с аэродрома Новоалександровки и уходили в шестичасовые ночные рейды. Бомбили Саки, Симферополь, Сарабуз, Джанкой, Евпаторию, Керчь. Целями становились стоянки самолётов, склады топлива, железнодорожные узлы.
Езерский придумал тактику, которая заставляла противника всю ночь сидеть в напряжении. Пока основная группа обрабатывала один аэродром, одиночные самолёты появлялись над другими объектами, сбрасывали несколько бомб и имитировали подготовку крупной атаки. Немцы прекращали полёты, включали ПВО и держали в боевой готовности сразу несколько баз — до самого рассвета. За умелое командование Езерский получил орден Александра Невского — награду, которую давали именно за такой почерк: продуманный, дерзкий и без лишних потерь.
Короткий отпуск после крымской операции принёс страшное известие. Дома, в Кабардино-Балкарии, он узнал о гибели младшего брата Виталия — тот пал при обороне Кавказа. Через два дня командир вернулся к самолётам.
Три костра в Карпатах
Одно из самых отчаянных заданий Езерский выполнил осенью 1944 года. В Словакии разгоралось восстание против немецкой оккупации, и советскому командованию нужно было наладить воздушную связь с повстанцами. В Карпатах, возле местечка Три Дуба, прятался крошечный аэродром, окружённый горами и лесом.
10 октября Ли-2 Езерского поднялся с группой связистов на борту. Посадочную полосу должны были обозначить кострами, но в назначенном районе земля оставалась тёмной. Самолёт сделал несколько кругов — ничего. Вскоре появились немецкие ночные истребители. Пришлось уходить в облака и возвращаться.
Позже выяснилось: повстанцы заметили противника и намеренно не включили огни. Посадка под наблюдением истребителей была бы смертельной.
На следующую ночь Езерский попробовал снова. В горной темноте зажглись три вершины треугольника. С земли взлетели красная и белая ракеты, вспыхнули костры, обозначившие края короткой полосы. Ли-2 сел на тесную площадку, высадил связистов и снова поднялся в воздух — буквально над верхушками деревьев. Воздушный мост был открыт.
Через 26 лет будущий президент Чехословакии Людвик Свобода, чьи части участвовали в том самом восстании, прилетел в Хабаровск. В аэропорту его встречал начальник Дальневосточного управления гражданской авиации Борис Езерский. Два человека, которых связала ночь в Карпатах, снова увиделись на мирном аэродроме на берегах Амура.
Автограф на Рейхстаге — и снова в небо
Весной 1945-го полк Езерского работал в составе сил, наступавших на Берлин. Ли-2 доставляли танковым армиям снаряды, горючее, запчасти, перебрасывали людей и наносили бомбовые удары. Взлётными площадками становились дороги, поля и любые куски земли, поспешно расчищенные вслед за фронтом.
Утро 9 мая он запомнил навсегда: «Утром 9 мая всех разбудила беспорядочная стрельба. Выяснилось, что пришло сообщение о нашей победе в этой жестокой войне с фашизмом. Все салютовали из разных видов оружия. И мы со своими командирами приняли участие в народном салюте».
На следующий день Езерский стоял у стен Рейхстага, сплошь покрытых именами и названиями городов: «Мы из Рязани», «От Сталинграда до Берлина», «Мы отомстили за своих». Рядом с тысячами других военнослужащих свой автограф оставил и он.
Но домой он не вернулся. Полк перебросили через всю страну — через Польшу и Советский Союз в Монголию. Начиналась война против Японии. Август 1945 года Езерский встретил в Маньчжурии и Корее, прошёл Мукден, Муданьцзян, Порт-Артур и Пхеньян. В его наградной истории оказались рядом медали за победу над Германией и над Японией — две точки, между которыми легла целая война.
К концу боевого пути за его плечами было больше двухсот вылетов, из которых 107 — ночные. Два ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, два ордена Отечественной войны I степени, ордена Александра Невского и Красной Звезды.
Построил небо с нуля
После войны Езерский остался в авиации. Командовал дальневосточным разведывательным полком, потом военно-транспортным соединением. В 1953 году полковник снял военную форму и возглавил Дальневосточное управление гражданского воздушного флота СССР.
Хозяйство, которое ему досталось, напоминало отдельную страну — только очень бедную. Управление отвечало за авиацию от юга Приморья до Крайнего Севера. Многие аэродромы представляли собой грунтовые полосы, по которым после дождя не мог проехать даже грузовик. Не хватало ангаров, радиотехнического оборудования, топливных складов и жилья для специалистов. Хабаровский аэропорт обслуживал около 50 тысяч пассажиров в год — столько же, сколько сегодня проглатывает один крупный хаб за сутки. Основу парка составляли Ан-2, Ли-2 и Ил-12, а перелёт до Москвы с десятком посадок мог занять до 36 часов.
Езерский взялся за дело с командирской хваткой. В Хабаровске легла бетонная взлётно-посадочная полоса на два с половиной километра — первая на всём Дальнем Востоке, способная принимать тяжёлые лайнеры. Появились аэровокзал, ангары, топливное хозяйство и диспетчерский комплекс. В небо вышли Ту-104, Ту-114, Ил-18, Ил-62, Як-40 и новые вертолёты. Открывались линии в северные районы, развивались аэропорты Приморья, Приамурья, Камчатки, Магадана и Чукотки. Хабаровск получил международные маршруты.
Цифры говорят сами за себя. Пассажиропоток аэропорта за время его руководства вырос с 50 тысяч до трёх миллионов человек в год. Время полёта до Москвы сжалось примерно с 36 до восьми часов. К 1973 году хабаровскую воздушную гавань называли третьей по значению в Советском Союзе.
При этом Езерский не превращался в кабинетного начальника. Он летал до 1973 года, лично знал дальневосточные трассы и понимал, с чем сталкиваются экипажи на удалённых аэродромах. При нём строились не только полосы и терминалы, но и жилые дома, детские сады, магазины для работников авиации.
Город, который помнит
В 1985 году Борису Езерскому присвоили звание почётного гражданина Хабаровска. Он умер в 1987-м. На здании Дальневосточного управления гражданской авиации на улице Комарова, 5, установили мемориальную доску. Его имя получил Хабаровский филиал Санкт-Петербургского государственного университета гражданской авиации, а в 2020 году в городе появилась улица Езерского.
В семейном архиве остались фотографии, фронтовые газеты, письма жене и главный документ лётчика — его лётная книжка. По коротким строчкам в ней можно проследить путь от первых дней войны до победного Берлина: аэродром, цель, бомбовая нагрузка, возвращение; горящие самолёты, ночные посадки в Карпатах, блокадный хлеб и победный салют.
Борис Езерский прошёл от медленного ТБ-3 до реактивного Ил-62, от фронтовых полос, поспешно расчищенных тракторами, до международного аэропорта, принимавшего борта со всего мира. Он воевал в небе, которое защищал, а потом строил небо, в котором летали другие. И делал он это, повторяя про себя девиз, вынесенный с войны: пока глаза видят, а руки держат штурвал.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
