Недавно исполнилось 12 лет с начала трагических событий «развода» Донбасса с Украиной. Пересматривая кадры тех лет, невольно вспоминаешь, что мы, русские люди, тогда ощущали. Ужас, непонимание происходящего и отказ верить в то, что вот так вот брат пошёл войной на брата. Ведь страна раскололась по принципу «кто ты?». Тогда западенцы убивали даже за неверное произношение слова «хлiб». Но Донбасс решил стоять насмерть за право быть русскими. И были те, у кого ответственность за жизнь людей в то время была выше, чем у кого-либо.
Тихое утро после ночного обстрела
На новых территориях я уже не первый раз, мои герои — простые люди, которые решили быть со своей малой родиной в самое нелёгкое время. Тяжелее всего было тем, от кого зависит жизнь других. Особенно нелегко пришлось медикам, которые остались один на один с болью и кровью. Спасая под обстрелами своих пациентов, борясь за каждого до последнего.
Первым героем нового цикла моих очерков стал главный врач республиканской больницы ДНР имени Михаила Ивановича Калинина Иван Александрович Плахоткин. По меркам медицины, он в самом расцвете своей врачебной карьеры, но как хирург даст фору любому высококлассному специалисту из какого-нибудь федерального центра. А всё дело в опыте самых тяжёлых двенадцати лет его жизни.
Главная республиканская больница ДНР имени Михаила Ивановича Калинина — это большой комплекс зданий, насчитывает 16 корпусов, многие из которых не раз становились точкой для массированных обстрелов. Медицинский центр расположился в очень живописном месте — рядом с парком на берегу большого пруда.
От гостиницы иду пешком, утро прекрасное, даже и не скажешь, что ночью гремели залпы. В пруду беззаботно плещутся утки. По дороге пытаюсь настроиться на встречу, но в голову все идут какие-то кондовые вопросы.
Уже на подходе к комплексу нужных мне зданий замечаю суету машин и людей, все бурлит, даже несмотря на ранний час. Захожу в холл диагностического центра — и сразу в глаза бросается большое скопление гражданских и военных. Да, больница уже давно перестала лечить только население, теперь здесь помогают всем.
У каждого свой фронт
Кабинет главного врача Ивана Плахоткина нахожу без проблем там же, на первом этаже корпуса. Скромная комната, даже в понимании обывателя, приёмная с обязательным секретарём отсутствует, что делает руководителя такого большого медучреждения всегда доступным для всех желающих.
Мужчина встречает меня, и видно, что слегка нервничает: непривычно ему общаться с журналистами. О чём он меня, собственно, предупредил ещё при телефонной беседе. И чтобы хоть как-то разрядить напряжение, решаю начать беседу с самого простого вопроса.
— Я смотрела ваш послужной список. Вы здесь, оказывается, уже очень долго работаете — более 20 лет, — оглядываю помещение.
— Да, эта больница для меня, можно сказать, дом родной. 25 лет как-никак тут. Начинал, как и положено, с низов, рядовым хирургом. И вот с 2010 года — заместитель главного врача. Тут и докторскую защитил.
— Как у вас только сил на науку хватило при всех тех непростых обстоятельствах, в которых республика живёт с 2014-го? — не без удивления констатирую.
— А куда деваться-то было? — перебирает в руках большую связку ключей и, опустив глаза, глубоко вздыхает: — Не скрою, приходилось на ходу и учиться, и развиваться как хирургу. Мы и раньше, и сейчас являемся крупнейшим учебным многопрофильным учреждением третьего уровня оказания медицинской помощи. Не только в Донецкой народной республике, но и во всех четырёх новых регионах России. 37 отделений, которые лечили простых людей и простые, гражданские недуги. И тут война, и нас никто к этому не готовил. А людей спасать надо, и времени «на подумать» вообще не было. Безусловно, то, что у нас происходило с 2014 года, заставляло всех делать выбор: остаться здесь или уехать туда, где спокойнее. Но нам удалось сохранить костяк больницы. Притом, что было опасно, мы тоже рисковали жизнью, не было ничего, даже элементарных расходных материалов, а о зарплате и говорить не приходилось. Многие, у кого была возможность уехать, остались здесь и выполняли свой долг. Все понимали, что без медицинской помощи тут совсем туго будет.
Людей спасали под бомбёжками
— Это вы даже очень скромно сказали — туго. Вся Россия с замиранием сердца смотрела новостные сюжеты о том, что здесь происходило. Было очень сложно, и не только морально, — поддерживаю направление беседы.
— Да, вы абсолютно правы, но, как говорится, всё поймёт только тот, кто пережил. Вот в качестве примера — в 2015 году войска Украины решили миллионный город оставить без воды. Они просто уничтожили подстанцию Ясиноватского водохранилища, откуда подавалась вода. И всё. В течение восьми дней в Донецке не было ни капли. А как в медицине без воды? Надо операционные мыть, людей и инструмент обрабатывать, а ведь есть пациенты, для которых вода — жизнь. Например, те, кто находится на диализе. У нас тогда таких было 80. И все они были обречены на смерть, потому что каждому из них на одну процедуру требовалось 250-300 литров воды. А тут ни капли. Это нас сплотило. Под обстрелами коммунальщики закачивали в ёмкости воду и привозили нам, мы все перекачивали на второй этаж в диализный центр. И так день за днём, месяц за месяцем.
Вот вчера не было света, сейчас это хоть и редкость, но бывает, раненого на носилках пришлось на руках поднимать на восьмой этаж в операционную, и тут ничего не поделаешь, оперировать надо срочно. А в прошлые годы это было обыденностью — иногда света не было часами, спасали генераторы. Работа не прекращалась, даже когда в нас летели крупнокалиберные или реактивные снаряды. Мы понимали, что у нас просто нет выбора.
Из сердца и памяти не стереть
— Я смотрю, вам очень сложно об этом говорить. А когда было совсем тяжко, что помогало бороться и не опускать руки?
— Знаете, я вспоминал рассказы своей бабушки, она всю Великую Отечественную войну прошла в полевом госпитале. Я благодаря ей стал медиком, ведь родители у меня вообще к медицине не имели никакого отношения, — наконец-то на лице Ивана проблеснула улыбка. — Отец мой был строителем, мама — преподавателем русского языка. А как в молодых семьях бывает? Родители на работе, а дети на попечении бабушек и дедушек. И я не был исключением, за что очень благодарен и до сих пор вспоминаю свою бабушку. Я вырос на её рассказах о том, как освобождали Мариуполь, наш Донецк, Мелитополь, Киев и дальше. Тогда полевые операционные не останавливались. Она ушла из жизни в 93 года, но всё равно до последнего рассказывала о том, что было 50-60 лет назад, ведь это, если пережил, невозможно забыть. И от её рассказов в сердце осталось неизгладимое впечатление. Но я даже и подумать не мог, что истории о войне когда-то станут частью моей жизни и моей медицинской практики. Именно поэтому мне сложно говорить об этом, потому что я, вспоминая себя в детстве, юности и вот теперь, после пережитого, хорошо понимаю, что невозможно объяснить то, что у тебя в мыслях и сердце.
Как ни странно это будет звучать, — мужчина задумался, крутя в руках всё ту же связку ключей, — но в чём-то я даже рад, что наши с супругой старики, кому довелось пережить войну, не увидели вот этого. Последним ушёл дедушка супруги, как раз в 2014 году, когда уже у нас по улицам стояли блокпосты и заграждения. Хорошо помню, как мы хоронили его. Едем мимо каких-то наспех сооружённых заграждений из мешков с песком и ящиков, а на посту стоят не военные, а простые горожане, люди с обычными ружьями. И если бы наши старики, которые в Великую Отечественную отвоёвывали Донбасс, увидели бы это, им было бы больно и горько. Для нас дорога память о той войне, здесь у всех кто-то воевал, если не тогда с немцами, то сейчас с «вiльной Украiной».
Мы хорошо помним моменты, когда к нам приезжали западные украинцы спортивного телосложения, — в голосе врача послышались нотки брезгливости, — чтобы нам, жителям Донбасса, по понятиям объяснить, как нам нужно жить, на каком языке говорить и кому поклоняться. А мы всегда здесь разговаривали на русском языке и думали, как... русские люди, — последние слова Иван Александрович буквально отчеканил по слогам. — И у нас даже мысли не было о том, чтобы подчиниться Киеву, который показал во всех красках и всеми способами, как он нас ненавидит. Для меня российский паспорт выстраданный.
Поэтому нам было очень важно вернуть больнице её историческое название — имени Михаила Калинина, все знают, что здесь людям помогут всегда. Сейчас здесь работают почти 2500 человек. В среднем каждый день у нас на койках от 800 до 1100 пациентов. Мы просто держим ещё резерв на случай массового поступления пострадавших. Были моменты, когда все операционные, у нас их 34, были заняты под завязку, а кто-то даже ждал своей очереди.
Снаряд невозврата
— Знаю, что ваша семья тоже осталась в городе и ваши дети, ещё будучи школьниками, сами решили идти помогать раненым, — затронула я ещё одну непростую тему.
— Так вышло, что и супруга у меня врач — гинеколог-эндокринолог, старший сын тоже уже работает анестезиологом в больнице, оказывает медицинскую помощь, а младший сын на третьем курсе медицинского университета, хочет стать кардиохирургом. Да, дети не стали прятаться за папину спину, что старший, что младший, работали в самом сложном отделении санитарами. И детство их прошло в самой гуще войны, среди крови, боли и смерти. И они, как никто, понимают, как сложно даётся медицинский хлеб и как... — у Ивана Александровича перехватывает дыхание и на какое-то время он замолкает. — Можно сказать, что у нас выросло целое поколение ребят, которые теперь могут продолжать то, что мы сделали, то, что мы наработали. А главное — они хотят помогать людям. После 2014-го у нас нет ни одного корпуса, который не был бы повреждён вследствие различных обстрелов. «Град» прилетал, мины прилетали, РСО «Хаймарс» тоже прилетал. 3000 окон, ну это минимум, это мы поменяли. В многих корпусах поменяли кровлю. И при этом больница ни на один день не останавливалась и работала. Потому что у нас есть отделения, которых нет в других лечебных учреждениях, без которых невозможно оказать специализированную медицинскую помощь. Раненых, особенно тяжёлых, всегда везут к нам. С тех пор как началась специальная военная операция, за эти годы больше 20 тысяч пострадавших вылечили усилиями наших врачей и медсестёр. А ещё более сотни тысяч тех, кому просто оказали помощь без госпитализации. И это ежедневная постоянная работа всего коллектива, который не дрогнул и остался. Это очень важно.
— Как быстро вы и ваш коллектив осознали, что всё — черта невозврата пройдена и по-старому уже не будет? — интересуюсь я, и в этот момент в кабинет заглянул очередной посетитель в военной форме.
— Вот вы же видели у нас в холле диагностического центра людей? — теперь уже Иван Александрович спрашивает у меня.
— Да, пациентов много, и они все очень разные — от военных до простых горожан, — сперва не совсем понимаю, к чему врач задал свой вопрос.
— Вот именно, все вместе, только до войны самым тяжёлым ранением, с которым мы сталкивались, было максимум огнестрельное из охотничьего ружья или ножевое, а из сочетанных травм — у пострадавших в автомобильных авариях или на шахтах. А здесь тебе привозят осколочные, минно-взрывные, пулевые и еще что похуже, и тебе нужно срочно спасать жизнь, а ты гражданский хирург и знать не знаешь, что делать с такими пациентами. Так как вы думаете, быстро мы поняли, что, как прежде, уже ничего не будет и Украины на Донбассе тоже не будет? Только к 2018 году мы уже стали понимать, что мы рано или поздно станем частью России. И в 2022 году это произошло. Вы не представляете, какое счастье — тишина. Да, обычная тишина. Когда людям не надо прятаться по подвалам, хоть еще даже в Донецке такие места остались. Но мы видим, что население увеличивается. Мирная жизнь хоть еще и далеко, но все равно мы стали к этому хоть чуть-чуть, но ближе. Улучшается социальная составляющая, заработная плата, воссоздается инфраструктура, дороги, садики, школы, вот наш университет, бедолага, весь разбитый.
Нам стали выделять средства, главное — их правильно, с умом использовать. Мы построили больницу в больнице, как флагманский центр экстренной медицинской помощи, как знаменитый «Склиф» или Боткинская, как Пироговка в Москве. В наших реалиях это нужно и важно, помогает максимально быстро и эффективно не только обследовать человека, но и приложить все усилия для его спасения.
Задачи со множественным «но»...
К нам с 2014 года начали добровольцами приезжать врачи из Москвы, Казани, Питера, Краснодара, многих других регионов. Просто в помощь. Не было ни перевязочных материалов, ни медикаментов, все везли тайком и под огнем. Теперь же у нас есть и новейшее оборудование, и всё, что необходимо для того, чтобы просто хорошо делать свою работу. Мы очень многому научились. И с началом СВО нам это очень пригодилось.
Помню первого пациента с СВО. Молодого парня 23 февраля 2022 года привезли к нам ранним утром с тяжелейшим ранением тонкой кишки, толстой кишки, мочевого пузыря, с отрывом копчика. И парня этого мы прооперировали, потрудились, опыт, наработанный с 2014 года, очень пригодился. После этого я его ещё оперировал пять раз. И в итоге мы за два года его полностью социально адаптировали. Очень сложно было, когда снаряды волной летели в центр города. И нам скорые массово везли раненых, и наши земляки гибли под этими обстрелами. Но я считаю, что бороться нужно до последнего, никогда не стоит опускать руки.
— Понимаю, что из всего произошедшего сложно что-то выделить, но все же лично для вас какой случай запомнился особо?
Иван Александрович, сперва задумавшись, пожал плечами: — Вы удивитесь, но это не операции и спасённые жизни, а бытовая проблема, ну так можно это обозначить. От которой, правда, напрямую зависело, выживет пациент или нет. В нашем МРТ закончился гелий. И всё. Денег нет, заправщиков и расходников нет. И вот кое-как мы собрали деньги. И под конвоем МВД мы повезли деньги в Оренбург, где располагалась компания. Это было целое приключение. Это кажется мелочью. Но остановить аппарат — это значит не диагностировать опухоль головного мозга, не выполнить МРТ ребёнку, не сделать исследование, которое быстро прольёт свет и установит диагноз. И вот такие вещи запоминаются больше. Люди запоминаются, которые просто помогают, — внезапно наш разговор прерывает мобильный телефон. Короткий разговор, и главврач, как в подтверждение к ранее сказанному добавляет: — Вот как пример — сейчас мне опять позвонил наш друг из Новосибирска, благотворитель, он каждые полгода от 3 до 5 миллионов от своей прибыли выделяет для нас на крайне необходимые вещи. Вот и сейчас мы оставили ему заявку. И таких примеров немало, их десятки, а может быть, сотни. И мы каждое доброе дело тоже помним. И слова святого Луки тоже помним. Ну вот как об этих людях говорить без замирания сердца? Только радость и гордость, что такие люди в России есть. Всем им всяко есть, куда эти деньги приложить. Но на протяжении стольких лет они помогают, причём не медизделиями, а продуктами. Вот привезли 5 тонн картошки, 4 тонны молока в тетрапаках, тонну масла. Ежедневно мы кормим тысячу человек, и каждому нужно хорошее питание для восстановления сил. Это только у русских такое может быть. Я последнее отдам, но другу помогу. Но такие вещи только делают нас сильнее.
В дверь опять постучали, заглянул очередной пациент. В глазах его читалось, что вопрос не терпит отлагательств. Интервью пришлось окончить. На обратном пути в гостиницу я осмысливала сказанное главврачом. И поняла, что ведь он прав, только русский по духу человек, будучи в беде сам, спешит на помощь другим, тем, кому ещё хуже, чем ему.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
