Ещё один герой моих очерков — Евгений Жилицын, заведующий травматолого-ортопедическим отделением для детей Республиканского центра травматологии, ортопедии и нейрохирургии, известен не только в новых регионах России, но и далеко за их пределами. О нём знают даже в ООН, где врач выступал перед «западными блюстителями мира», пытаясь донести всю боль и трагедию Новороссии, а ещё — истории детей, которых он спасает после украинских обстрелов.
Врачи должны оставаться врачами
Так совпало, что к написанию материала я приступила в день, когда Россию и мир, я имею в виду нормальный, вменяемый мир, потрясла трагедия в Старобельске, где украинские беспилотники заживо похоронили 21 ребёнка, многим из которых ещё и 18 не было. Все они хотели быть педагогами и нести доброе и светлое. Но этому уже не быть никогда.
О Евгении мне не раз рассказывала моя близкая подруга из Ростова-на-Дону.
— Он крутой! Таких мало. Мы с ним очень плотно контактировать начали, как только на Донбассе начался весь этот ужас. Собирали гуманитарку, кто что мог. Тогда там нужно было всё, как говорится, от бинта и ваты до дорогих лекарств и хирургического материала. И гоняли туда, возили продукты и даже воду, — вспоминает моя подруга. — Я тогда в Ростовском цирке работала. Так с Женей и познакомились. Говорить он не любит, сама понимаешь, о том, что ему приходится переживать. Но он очень хороший, и его очень любят дети.
Вот с таким коротким описанием моего героя я и пошла к нему на встречу, понимая, что разговора может и вовсе не получиться.
В Республиканском травматологическом центре ДНР я уже бывала: как раз тут, в соседнем корпусе, летом прошлого года навещала молодого священника отца Иоанна, который, помогая другим в своём родном селе Курахово, подорвался на мине, оставленной ВСУ специально на тропинке. Мужчине почти по колено оторвало левую ногу и сильно посекло осколками. Тогда в разговоре со мной он признался: чтобы не отчаяться, ему помогла только вера и молитва. А как быть детям, которые вообще не понимают, за что их бомбят и расстреливают?
Детская травма в РТЦ всегда была особым местом. Здесь врачи стараются, чтобы оно как можно меньше напоминало маленьким пациентам больницу.
Местные медсёстры, объясняя мне, где находится отделение, сразу предупредили, что пройти мимо у меня вряд ли получится. Ещё бы: шарики, яркие картинки и плакаты я заметила, ещё идя по переходу, соединяющему корпуса. Холл больше похож на игровую комнату. Резвится ребятня, с малышами возятся более старшие дети. И, возможно, картинка была бы умилительной, если бы на ребятах не было следов обстрелов, а их руки и ноги были целы.
Евгений ждал меня в своём маленьком, наполненном ароматом кофе кабинете. Поначалу он был напряжён, чувствовалось недоверие ко мне. И не потому, что его часто мучают журналисты разными вопросами, а потому, что не хотелось ему тратить своё время на пафосные слова и речи о героизме.
— Мы пехота, и ничего героического вы здесь не найдёте, — буквально с порога заявляет он.
— Мне и нужна пехота, — улыбаюсь в ответ. — А мне можно чашечку кофе? Уж больно вкусно пахнет.
Пока хозяин кабинета колдует над аппаратом, я разглядываю кабинет. На почётном месте — икона и фотография с Владимиром Владимировичем Путиным. Евгений — один из немногих врачей Донбасса, кто получил награду лично из рук президента России.
— Давайте сразу договоримся, — подавая мне чашку с кофе, расставляет приоритеты Евгений. — Для врачей, кто бы там что ни рассказывал, это совершенно другая история. И для меня в особенности. Для врачей нужно изначально понимать, кто ты. Ты политик, ты патриот или ты врач. Вот это нужно чётко разделять. Поэтому сразу признаюсь: я не очень люблю давать интервью. Потому что я не люблю пиариться на, — делает небольшую паузу, — раненых детях. И вот эта вся героизация, вся эта тематика — «украфашисты» и тому подобное — это не моё. Давайте чётко определимся, то есть вы берёте интервью у врача. Поэтому не нужно тут играть в политику. Для меня дети страдают из-за действий взрослых.
Главное — спасти любой ценой
— Тогда, в 2014 году, вы, наверное, одним из первых поняли, что по-старому уже не будет? — смотрю в его ярко-голубые и такие проницательные глаза.
— Я не думал об этом, я понимал, что будет крайне тяжело. И нужно двигаться вперёд. Не дай Бог нам жить во времена перемен, — делает глоток кофе из чашки. — Для врачей, кто бы там что ни рассказывал, это была особая история. История персонального выбора человека и врача. Личных интересов и долга перед профессией и людьми, а в педиатрии тем более. Такие специалисты, как детские хирурги, вообще штучный товар. Так вот, в те дни все делали выбор, понимая, что они могут уехать куда-то и очень хорошо устроиться, жить спокойно и сыто. Но вот как договориться со своей совестью? Поэтому остались те, кто понимал, что нужно помогать людям, которых сюда свозили массово.
Евгений проницательно смотрит на меня, будто пытаясь понять, на одной ли я волне с его персональной болью.
— Когда детей привозят раненых, это тяжело. Когда у них оторваны руки-ноги, это тяжело. И в этот момент для тебя нет ни летящих в здание снарядов, ни осколков, прошивающих окна операционной. Девчонки, наши медсёстры, с матрасами в руках стояли и закрывали эти окна, чтобы стёкла не летели на детей. И никто даже не думал о том, что осколок прошьёт этот матрас вместе с человеческим телом, как масло. Никто не думал, потому что у тебя есть только одна цель — спасать жизнь. Поэтому никто из нас в те минуты не думал ни о каком светлом будущем. Мы практически год сидели без зарплат. Их в принципе не было, а жить на что-то нужно. Украине мы уже были не нужны, точнее сказать, для них было бы лучше, чтобы нас вообще здесь не было. Поэтому даже элементарный расходный материал приходилось изыскивать своими силами. Украина нам тогда уже ничего не давала, а Россия ещё не давала. Поэтому я никогда не обвинял никого, кто всё же решил уехать. Не каждый готов сидеть под обстрелами.
— Знаю, в эту больницу неоднократно прилетало и очень по-жёсткому, — уточняю.
— Шесть раз, если не ошибаюсь, и в наше отделение тоже осколки прилетали. Стёкла все напрочь вылетали, а в отделении над нами крышу и вовсе снесло. В основном по нам «Градами» и «Хаймарсами» стреляют. А зачем мелочиться? Это же больница, это стратегический объект. Если этой больницы не будет, то тогда доставку пациентов придётся ориентировать на Ростов, а это потеря времени. Соответственно, золотой час, неотъемлемое понятие военной медицины, теряется. А значит, у кого-то уменьшается шанс выжить. И так получилось, что больница стратегически удобно расположена, и благодаря этому нам удалось сотням, а возможно, тысячам спасти жизнь. А тысячам — это точно — сохранить ту или иную конечность, избавить от инвалидности.
Недетские травмы
— Я верно понимаю, что после 2014 года больница в принципе долгое время была на границе столкновения? Ведь отсюда всего в каких-то 7–8 километрах печально известный Донецкий аэропорт, — смотрю, как собеседник переводит взгляд на большую связку ключей, лежащих на его столе.
— Мы находимся в Киевском районе. Согласитесь, могли бы и давно переименовать, но никому даже в голову это не приходит. Мой дом через дорогу от больницы. И могу так сказать, что часто были моменты, когда не было смысла домой идти. Обстрелы были постоянными. А персонала не хватало. Формировали бригады из всех, кто мог стоять на ногах и работать, потому что иногда пациентов привозили КАМАЗами. Поэтому первые года два мы вообще не делились на детских или взрослых хирургов. Все идут в операционную и выполняют свою работу. Почему я тоже не очень люблю вот эти темы героизации. Все медработники выполняют свою работу. Да, в сложных условиях, специфических, в которых не каждый готов работать. Но это не героизм. Это в принципе долг, честь, совесть. Как хотите, называйте это. Внутреннее состояние души, а если её нет, то и, соответственно, аргументировать себе, зачем ты здесь, очень сложно. За деньги? Нет. За медали? Нет. Только с позиции — ты врач, и с позиции человеколюбия.
Собравшись с духом, я задаю, пожалуй, самый непростой вопрос о первом маленьком пациенте этой жестокой войны. Евгений в этот момент с такой болью в глазах посмотрел на меня, как будто это и не были события 12-летней давности.
— Девочка. Четыре годика, — Евгений встаёт и снова наливает в кружку кофе. Долго молчит. — Их на выезде, на Мариупольской развилке, накрыли обстрелом. Погибли все близкие малышки: мать, отец, сестра, бабушка. Ребёнок один, с тяжёлым ранением плеча, провёл среди трупов всю ночь. Рано утром её нашли ополченцы и сразу привезли сюда. Когда я увидел её всю в крови и даже не плачущую, что я мог чувствовать? Осознание боли, осознание переживаний, жалости к этому ребёнку, где-то местами разбитости, потому что это ребёнок, которого пытались отсюда эвакуировать и у которого погибла вся семья. Потом мы через журналистов, через волонтёров нашли единственную оставшуюся бабушку. Даже несмотря на то, что времени после ранения прошло очень много, нам удалось сохранить руку. И до сих пор поэтапно мы делаем ей новые операции. Удлиняем плечо, так как пострадала зона роста и сустав.
Тела в осколках
— На Западе не верят в то, что здесь гибнут и страдают дети. А ведь почти у всех ребят раны, и не только физические, остаются на всю жизнь, — смотрю на реакцию врача.
— Почти половина наших детей с последствиями минно-взрывной травмы, — Евгений голосом выделяет «наших». — Наверное, около 900 — тех, кого мы сопровождаем до 18 лет, пока ребёнок растёт. Ампутировать легко, там вопросов нет. А сохранить конечность — это большой труд. Восемь-двенадцать месяцев занимает процесс борьбы за эти маленькие ручки и ножки, а далее это нужно сопровождать, пока ребёнок растёт. Потому что из-за высокоэнергетической травмы страдают зоны роста той или иной кости. И каждые 3–4 года ребёнок опять у нас, и опять операции и боль, но они всё это терпят с большим мужеством. Взрослые порой не могут терпеть, а они терпят. А ведь многие дети, когда к нам поступают, буквально нафаршированы осколками, их может быть 10, 20, 30. Что можем — убираем сразу, а какие-то начинают беспокоить со временем, двигаются. Я часто вспоминаю своего деда, он воевал в Великую Отечественную, так у него осколки выходили через 30–40 лет, — приводит Евгений пример и от осознания сравнения сам на мгновение задумывается. — Да, уже столько в этом ритме живу, что даже порой и не сразу понимаешь, что то, что пережили наши деды и бабушки в 40-х годах прошлого столетия, по сути, происходит сейчас с нами и нашими детьми.
— Мне сказали, чтобы облегчить страдания детей и снизить риски, вам пришлось даже изобрести свой метод извлечения осколков, — перевожу тему на сугубо медицинскую.
— Это не совсем так, мы несколько усовершенствовали методику ультразвуковой навигации у детей и адаптировали её применительно к боевой травме. Под УЗИ-навигацией буквально через сантиметровый разрез аккуратненько получается доставать осколки, которые мешают нашим детишкам продолжать жить нормально. Это супруга моя внедрила. Она врач ультразвуковой диагностики. Для осуществления этой идеи ещё в 2015 году нам подарила аппарат УЗИ та самая доктор Лиза — Елизавета Глинка. Светлым был человек, Царство ей Небесное. Мы действительно были очень дружны, это был человек-локомотив, с большой душой, с большим сердцем, переживаниями и с позицией, что чужих детей не бывает, — мужчина на какое-то время задумывается, а потом так пронзительно смотрит на меня. — Вы знаете, наверное, мы тут всё делаем вопреки. Вопреки выживаем, вопреки спасаем и вопреки объединяемся. В самые острые моменты нас поддержал и поддерживает Леонид Михайлович Рошаль. Мы очень сдружились. Низкий ему поклон. Благодаря ему многие наши детки прошли важный этап восстановления — реабилитацию, что значительно улучшает качество жизни. Однако, если говорить о пациентах-взрослых и о пациентах-детях, разница всё равно существенная. Потому что взрослые, если понимают, осознают, что происходит, то дети не всегда это способны понять. Ребёнок — это не маленький взрослый!
— Наверняка у вас есть свои дети, за которых вы так же переживали. И, глядя на тех раненых малышей, сложно было не проводить параллели. Но ведь не выгорели же, как-то сохранили себя, — объясняю я.
— Не каждый врач готов работать с детьми. Это тяжело, и это очень больно — смотреть в полные страха и непонимания глаза малышей. Поэтому выгорание у каждого происходит по-своему. Ну, я же тоже человек. Наверное, везде, опять же, должно быть какое-то равновесие. Насколько тебе тяжело смотреть и оперировать детей с тяжелейшими травмами, настолько ты морально вдохновляешься, когда они выписываются. Когда ребёнок, которого ты спас, жмёт тебе руку, просит сфотографироваться. У меня дочь 18 лет. Фактически ей было шесть, когда всё началось. И ребёнок она только по возрасту, а так уже давно повзрослела, жизнь заставила. А я, как отец, очень хочу, чтобы она хотя бы юность свою, свои студенческие годы могла почувствовать. Она же хочет стать журналистом — правду рассказывать.
Абсолютный цинизм
— В апреле 2023 года вы выступали на Совбезе ООН как эксперт. И наверняка столкнулись с равнодушием западных экспертов, — интересуюсь и вижу, как Евгений всё туже сжимает в руках связку ключей.
— Равнодушием? — как бы уточняет у меня. — Ну, пожалуй, можно и так сказать. Хотя я бы выбрал другое определение, пожёстче. Вот все говорят о двойных стандартах, а я скажу так: когда гибнут и страдают дети, нет никаких стандартов и никаких оправданий. Маленький человечек — это самое беззащитное существо в мире, которое не может ни на что повлиять и всецело зависит от нас, взрослых. Только кто-то переживает за происходящее и пытается что-то изменить, а кто-то предпочитает не замечать, и тогда жертвы среди детей становятся лишь неизбежной статистикой в виде цифр. Когда я выступал в ООН, как раз была актуальна тема, когда на нас пачками разбрасывали запрещённые мины «лепесток», сейчас отдельная тема — дроны. Когда дрон скидывает на детскую площадку боевой заряд. Ну оператор же видит, куда он кидает. Вот что должен чувствовать тот, кто управляет этим дроном, мне сложно понять. Не знаю, насколько должна быть душа, затуманенная злостью, злобой на всё и на вся. А ведь, скорее всего, у него тоже есть дети. Мне, как родителю, этот момент сложно понять. Для меня это абсолютно непонятно. Это очень больная тема.
— Именно поэтому вам сложно давать интервью, — мягко уточняю.
— Да, поэтому. Я всех этих детей, ну, по крайней мере, основную часть, понимаю не только из-за полученных ими травм, но я также знаю историю того, как это произошло. Поверьте, приезд каждого пациента я жду с содроганием в сердце и в душе выдыхаю, когда травмы незначительные. Но, увы, чаще всего эмоции приходится прятать поглубже и идти в операционную работать. Поверьте, к этой боли невозможно привыкнуть. Невозможно! Каждый раненый ребёнок — это морально сложно. К этому нельзя холодно относиться. Наверное, это и было для меня аргументом согласиться на выступление в ООН, где Россию, президента РФ Путина В. В. и уполномоченного РФ по правам ребёнка Львову-Белову М. А. обвинили в похищении детей. И никому там дела даже не было до того, как их здесь убивают и калечат. Я рассказал, почему часть детей в сопровождении своих родственников ехали на реабилитацию в Москву, учитывая то, что это неотъемлемая часть лечебного процесса! А в ДНР, к сожалению, на сегодняшний день отсутствует полноценная медицинская реабилитация для детей. Я это чётко знаю и понимаю. Поэтому форма выступления не могла быть оправдательной. Конечно, безусловно.
— Потому что вы как врач думали и делали всё, что необходимо для ваших пациентов, — резюмирую.
— Совершенно верно. Но даже на заведомо обвинительный уклон со стороны ООН моя личная задача была попытаться всё-таки людям донести позицию, не оправдываясь. И если это хотя бы отчасти удалось, хотя я крайне не уверен в этом, то это действие было не зря. Чтобы люди поняли, что идёт война. И в результате этой войны страдают дети. Тогда многие в ООН не хотели слышать моё выступление, кто-то даже в знак протеста выходил из зала. А те, кто выступал после, все как под копирку несли какой-то бред. И я так скажу: мы никому и ничего не должны доказывать. И дай Бог всем «неверующим» не испытать горя родителей, чьи дети пострадали в этой войне, а чьи-то уже никогда не повзрослеют.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
