Есть профессии, в которых невозможно спрятаться за должность. Можно стать профессором, возглавить кафедру, получить звания и награды, вырастить сотни учеников, но всё равно однажды окажешься ночью у койки человека между жизнью и смертью, где исчезает всё лишнее — титулы, стаж, регалии — и остаётся только ответственность, руки, решения и чужая жизнь, которая держится на тонкой границе.
«Когда исчезают титулы»
В анестезиологии и реанимации особенно быстро исчезает иллюзия собственного всемогущества. Здесь слишком хорошо знают цену ошибке, и поэтому Вадим Гороховский, врач-анестезиолог-реаниматолог, заведующий кафедрой анестезиологии-реаниматологии, трансфузиологии и скорой медицинской помощи Дальневосточного государственного медицинского университета в Хабаровске, кандидат медицинских наук, один из тех самых людей, чьи лица сегодня можно увидеть на городских билбордах проекта «Герои с нашего двора», говорит о себе неохотно, почти отстранённо, будто выносит себя за скобки происходящего: важнее не он, а система, в которой он работает, и люди рядом.
«Других вариантов не было»
Профессор вообще говорит о профессии так, как будто она не была выбрана, а была продолжением биографии. «Других вариантов не было. Я всегда хотел быть врачом», — говорит он просто, без паузы, как о факте, который не требует объяснений. Он вырос в семье врачей, и белый халат там был не символом статуса, а нормой существования. Поэтому и вопрос выбора профессии фактически не стоял: сначала казалось, что это будет хирургия, потом пришла анестезиология и реанимация — область, которую многие начинают понимать только уже внутри неё.
Ещё на первых курсах Вадим Гороховский пришёл в краевую больницу и увидел операционные изнутри. Не как сцену героизма, а как пространство скорости и непрерывного решения. «Это решительность, желание очень быстро увидеть результат своих действий, экстремальность специальности. Кому-то нравится созерцание, кому-то размышления, кому-то аналитика, а кому-то скорость решений», — объясняет он. И в этом выборе есть не только профессиональный интерес, но и очень быстро приходящее понимание границ собственной роли. Потому что в этой профессии почти неизбежно возникает ощущение контроля над ситуацией — и так же неизбежно оно ломается.
«Наверное, через это проходят все. Ощущение адреналина и ощущение себя Господом Богом. Главное, чтобы вовремя наступило понимание, что ты не единственный у пациента. Есть другие врачи, и всё это система», — говорит Гороховский. И добавляет почти как внутреннее правило: чем быстрее это понимаешь, тем меньше ошибок совершаешь. А дальше остаётся только сухая формула, без которой эта профессия не держится: если тебе кажется, что ты умеешь всё, значит ты уже ошибаешься.
29 человек в реанимации
В его профессиональной памяти есть Нефтегорск — не как дата или статистика, а как поток, который невозможно разложить на сухие цифры. Вадим Гороховский работал в Хабаровске, куда поступали пострадавшие после землетрясения 1995 года, и вспоминает не масштаб, а перегруженное отделение, в которое одновременно поступили десятки тяжёлых пациентов. «Поступило 29 человек в реанимацию», — говорит он так, будто за этой фразой сразу проваливается всё остальное. Дальше — только работа, в которой эмоции приходится выключать. «Ты должен выключать эмоции и работать как профессионал», — объясняет доктор, но тут же становится понятно, что ничего полностью не выключается: просто откладывается.
Потому что потом остаются лица. Имена. Истории. «У меня была девочка Наташа... когда у неё заработали почки и пошла своя выделительная функция, мы радовались так, как будто это была наша личная победа. Может быть, это и была наша личная победа». Или мальчик Эдик, которому удалось избежать тяжёлой ампутации, который потом присылал фотографии из Москвы. Эти истории не превращаются в отчёт и не растворяются в общем потоке — они остаются внутри профессии как её скрытая память.
И при этом Гороховский говорит жёстко: если с этим жить постоянно, это уже близко к профессиональной непригодности. Потому что врач всё равно должен возвращаться в поток.
Когда технологии встречают человека
После таких историй жизнь пациента перестаёт быть просто клиническим случаем. «Это может быть маленький ребёнок. Это может быть новорождённый. Это может быть беременная женщина. Это может быть пожилой человек. Но если он поступил в критическом состоянии, а потом ушёл домой на своих ногах, и его дети, внуки и правнуки радуются, что он остаётся с ними, — это очень важно».
Наверное, поэтому за всё время разговора о медицине профессор ни разу не производит впечатления человека, которого интересуют технологии ради технологий или реформы ради реформ. Его гораздо больше интересует вопрос, какими будут врачи через десять или двадцать лет.
За десятилетия работы он видел, как менялась медицина: новые препараты, методы диагностики, цифровые системы, искусственный интеллект, огромные массивы данных, которые ещё недавно казались фантастикой. И при этом сам он вовсе не похож на человека, который настороженно смотрит на всё новое. «Я не консерватор. Я за развитие всех технологий, которые есть».
Но почти сразу становится понятно, что разговор о технологиях для него — это разговор о людях, которым предстоит с ними работать. Он слишком хорошо знает цену простым решениям и громким обещаниям. «Каждая новая технология, какой бы простой она ни казалась, требует проработки. Требует пошаговой алгоритмизации и понимания того, что сразу ничего не включится, лампочки не загорятся и никто никуда не полетит».
Он говорит это с лёгкой улыбкой человека, который не раз наблюдал, как самые разумные идеи сталкиваются с обычной человеческой реальностью. «Есть всегда две проблемы. Первая проблема — организационная, вторая проблема — человеческая». Любой коллектив проходит один и тот же путь: от отрицания к сопротивлению и только потом к принятию.
Врач должен уметь разговаривать
И постепенно разговор уходит от технологий к студентам.
За тридцать с лишним лет преподавания через кафедру прошли тысячи будущих врачей. Многие из них сегодня сами руководят отделениями, работают в реанимациях, принимают решения, от которых зависят человеческие жизни.
И здесь возникает вопрос, который для него становится всё важнее: как понять, кто действительно подходит для такой профессии.
Знания необходимы. Баллы необходимы. Подготовка необходима. Но этого недостаточно.
Гороховский слишком долго наблюдал, как по-разному раскрываются люди в критических условиях. Бывает блестящий студент, который теряется под давлением. Бывает средний по оценкам человек, который в момент решения оказывается собраннее всех.
Поэтому он всё чаще говорит о необходимости профессионального отбора в экстренные специальности — не как о готовой системе, а как о направлении. В авиации и силовых структурах давно оценивают не только знания, но и устойчивость к стрессу. В медицине этот разговор только начинается.
И для него это не теория, а вопрос будущего профессии.
Речь идёт о людях, которым однажды придётся принимать решения без права на ошибку.
Возможно, именно поэтому разговор о студентах неизбежно переходит в разговор о наставничестве.
«Наставничество — основа нашей профессии. Старший передаёт опыт младшему».
Эта система держит медицину до сих пор, несмотря на технологии и симуляции. И одна из её главных проблем, по его словам, совсем не в оборудовании. «Слабое звено — дефицит преподавателей и снижение престижа профессии преподавателя».
Потому что хороший врач почти всегда появляется рядом с человеком, который вовремя поправил, объяснил, остановил от ошибки.
Сам он к своей роли относится спокойно. Он не любит говорить о «школе имени себя». «Мне больше нравится, когда говорят не „мой учитель Вадим Семёнович“, а „моя альма-матер — кафедра анестезиологии“».
И в этой фразе — его отношение к профессии: важнее то, что остаётся после тебя, чем ты сам. И именно здесь неожиданно появляется то, что на первый взгляд кажется посторонним для реанимации: книги, музыка, театр, литература. Он говорит о них не как о досуге, а как о части образования врача. Потому что врачу недостаточно клинических знаний.
«Умение разговаривать — такая же часть профессии, как лечение».
Современный пациент хочет понимать, что с ним происходит, участвовать в решениях, задавать вопросы. И доверие теперь не данность, а процесс.
«Коммуникация — это отдельная компетенция, которую начинают формировать уже в университете».
Он убеждён, что врач должен развивать и логику, и эмоции — способность понимать человека, а не только диагноз.
Поэтому на кафедре появляются разговоры о литературе и культуре. Не как украшение, а как часть профессиональной подготовки.
И тогда становится понятно, почему он перечисляет свои предпочтения спокойно и без демонстративности: рок, симфоническая музыка, Довлатов, Бродский, Татьяна Толстая. Семья. Врачебная династия. Сын, который уже стал акушером-гинекологом. Теперь всё это складывается в одну линию. Потому что врач работает не только с телом: он работает с человеком, который всё это проживает. С тем, кому страшно. Кто не понимает, что будет дальше. Кто ждёт не только лечения, но и присутствия другого человека рядом.
Становится ясно, что за всем этим разговором о профессии стоит одна простая вещь: ответственность за человека в его самой уязвимой точке.
Технологии будут меняться. Алгоритмы станут точнее. Искусственный интеллект — сильнее. Но в центре всё равно останется момент, где один человек принимает решение о другом.
И, возможно, именно поэтому он столько лет учит не только лечить, а оставаться человеком в профессии, где это сложнее всего.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
