Что есть страх? Что есть потеря? У каждого своё мерило этих человеческих страстей. Очередной герой серии очерков о священниках Донбасса, как выразился Митрополит Донецкий и Мариупольский Владимир, «хоть и молод, но очень сильный духом». Действительно, описание лаконичное, однако от этого не менее весомое, так как даёт определение людям, прошедшим через ужас войны и не потерявшим себя.
Пристреленная больница
К встрече с отцом Иоанном я готовилась с особой тщательностью. На тот момент он уже долго лежал в республиканском центре травматологии Донецкой республики, лечился после тяжёлого ранения.
Медучреждение, сразу видно, не раз побывало под обстрелами. Да, ещё какими. Я вспоминаю, что в новостях о Донбассе не раз видела это здание. Часть окон затянута плёнкой, а где-то и вовсе забиты фанерой. Фасад местами изрешечён осколками. Во дворе небольшой сквер и часовенка — им тоже изрядно досталось.
Отделение ортопедии долго искать не пришлось. У торцевого входа стоят двое мужчин, что-то обсуждают и курят. Оба с аппаратами Елизарова. Один из них, видя, что я вышла из затонированного внедорожника, сразу окликнул:
— Кого ищешь, красавица? — с хитрым, но добродушным прищуром интересуется.
— А мне вот туда, где вы и лежите, — указываю на перебинтованную ногу мужчины.
— И кому такое счастье пришло? — улыбается.
— Отца Иоанна навестить, — приглядываюсь к реакции.
— А-а-а, — тянет, — к нашему батюшке. И как-то это очень тепло из его уст прозвучало. Упираясь на костыли, повёл меня в здание.
Подниматься на четвёртый этаж пришлось пешком.
— Лифт то работает, то не работает, — поясняет мой провожатый, ловко орудуя костылями. — А курить-то хочется. Сестрички ой как нас гоняют. Да и в палате лежать уже жуть как неохота. Вот и скачем по лестницам для разнообразия, — смеётся.
Внутри состояние больницы не многим лучше, чем снаружи. Создаётся ощущение, что последний раз ремонт здесь был ещё в советское время. При Украине в Донбасс Киев вообще мало что вкладывал, только больше выкачивал. Поднявшись на этаж, мужчина показал на сестринский пост.
— Вот за ним, в самом конце коридора, последняя дверь слева — там палата отца Иоанна. Но ты, сестрёнка, лучше у медсестёр спроси, там ли он, а то, может, укатил гулять, — говорит мужчина.
— Гулять? — удивляюсь. — Так он же ранен.
— Так мы все здесь раненые, но стараемся не унывать, — улыбается. — Да и он нас тут тоже бодрит, — указывая в сторону палаты священника. — Да ты не бойся, он хороший, — уже подтрунивает надо мной.
Служить хочется
Отец Иоанн, молодой мужчина лет сорока, с очень лучистыми глазами и шальной улыбкой, встречает меня лёжа на кровати. Смущаясь, прикрывает повреждённые ноги одеялом, но, видя мою спокойную реакцию на ампутированную чуть ниже колена правую конечность, почему-то произносит: «Все мы рабы Господа нашего, делаем то, что надо делать. И все его помыслы для испытания нашей веры».
На ступню левой ноги натянут плотный шерстяной носок. Она тоже получила повреждения от взрыва, но чудом, как говорят врачи, уцелела. Правда, хирургам пришлось изрядно повозиться, доставая из неё осколки. На руках и лице мужчины тоже следы от осколков и пороховых ожогов.
— Ох, да зачем столько? — мои гостинцы ещё больше смущают священника. — Я скоро колобком отсюда выкачусь, — смеётся. — А мне бегать хочется. Врачи ругают, чтобы вес не набирал — тяжело на протез будет вставать. А я так этого уже жду, замучился совсем тут без дела лежать. Служить уже хочется.
Заприметив, как я осматриваю маленькую, метров на восемь квадратных, палату с явными следами обстрелов, мужчина делает мне небольшой экскурс в историю.
— Да, сюда несколько раз прилетало, но, к счастью, никто сильно не пострадал. А сейчас здесь, можно сказать, вип-палата, — шутит. — В сравнении с моим родным посёлком здесь везде сейчас шикарные условия жизни. Главное, почти не стреляют. Выспаться можно, — с грустинкой в глазах констатирует.
Отцу Ионну, еще нет и сорока, как оказалось он из семьи священника, который служит в элитном, по меркам довоенного Донецка, поселке Курахово. Там, на берегу водохранилища некогда расположилась местная «Рублевка», со своими пляжами, аллеями и даже бассейнами. Сейчас от былой красоты, больших добротных коттеджей, почти ничего не осталось. А по храму, в котором служит сам Иоанн, где его родной отец является настоятелем, украинские ВСУ лупят до сих пор с каким-то особым извращенным удовольствием, как будто смакуют.
— А как у нас хорошо, — секундная пауза, — ну, раньше было. Сейчас же, как и везде, стреляют, — в задумчивости продолжает свое описание родных мест. — А какой у нас храм, — отец Иоанн тянется к телефону, — Может, как-то, даст Бог, когда там тише будет, и вы в нашей стороне побываете. К нам попадете, посмотрите, что мы за храм построили.
На экране смартфона возвышается красивая с златоглавыми куполами, даже по городским меркам, огромная церковь. Фото внутреннего убранства поражает. Роспись, резной иконостас. И тут же, как диссонанс следующая картинка.
Сквозь разбитое окно виднеется уже развороченный купол, еще кадр и обгорелые стены и иконы, сейчас храм уже стоит без витражей, как заброшенная развалина. Но даже массивные обстрелы не заставили священников бросить свою паству. Фотографии не требуют никаких пояснений, мужчина молча перелистывает свой телефон, лишь украдкой наблюдая за моей реакцией.
— Как-то мне ролик прислали. А там украинский военный на фоне нашего храма, похваляется, что, мол, видите, как они храмы берегут. И, как же он там говорил, — старается вспомнить детально. — Ах, да: «Мы по своим не бьем». А теперь то мы понимаем, что не были мы для них никогда своими, так, живой щит, — сам себе отвечает на мысленный вопрос священник. — Но, все же, знаете, нас Бог миловал, я бы так сказал, даже вообще в этой всей ситуации. Каждый к этому может по-разному относится. Кто-то уехал, но многие места, где выросли, не покинули. Все, кто говорил и думал по-русски. В 14-15 годах, как-то еще более-менее было. Это больше Марьинка страдала. По сути, линия фронта там и была. А мы только отголоски слышали, бах-бах-бах. Даже не помню, когда, в каком году у нас начались прилеты, наверное, когда у них (имеет ввиду ВСУ, прим.ред.) натовское оружие дальнобойное появилось. По первости только днем прилетало. Слышишь, где-то бах-бах-бах, а потом такой жуткий нарастающий звук и прилет. Бежишь, куда-то прячешься. А потом мы уже пообвыклись и даже начали различать, в какой стороне и даже на каком расстоянии от нас легло. А храм-то высоченный, естественно он, как бельмо у них. Такое ощущение складывалось, что они соревновались, кто из этих… — откашливается, — ловчее в него попадёт. Стреляли и днём, и ночью без разбора. Бывало, знаете, лежишь на кровати, даже двери и окна настежь, чтобы, если что, быстро выбежать.
У каждого свое испытание
Надо сказать, что священником стать, по собственному признанию, отец Иоанн, как-то и не мечтал. Жил и жил, после школы поступил в Донецкий национальный технический университет, планировал стать энергетиком. Рядом с Курахово расположена крупная электростанция Донецкой республики. За нее тоже были ожесточенные бои.
С детства при церкви, пел в церковном хоре, помогал отцу и матери. Помогал на строительстве храма, от этого еще больше переживал. Ведь в его понимании не просто дом Божий разрушали, а все, что он своими руками возводил и где каждый кирпичик, как родной.
— Я уже слесарем работал на электростанции, ну, и параллельно университет заканчивал. Женился, дети пошли. И потом как-то вот так, как что-то.., — мужчина щелкает пальцами. — Знаете, многие говорят: «Может, вас родители, папа заставил?». Меня никто не заставлял. Просто так получилось. И в каком же это году было?, — задает сам себе вопрос и задумывается. — Вы знаете, после контузии с цифрами в голове как-то стало плохо. Запоминается все как-то вперемешку, но врачи говорят должно со временем восстановиться. В общем уже лет девять, как священником. Так что так.
Мужчина заворочался на кровати и попытался приподняться, схватившись за специально установленную над кроватью перекладину.
— Никак не могу привыкнуть к тому, что ноги то почти по колено нет, — как-то виновато улыбается. — Все хочется ее время от времени почесать. Но врачи говорят, что мне еще повезло, вторую ногу удалось спасти, да и культю сделали хорошо, теперь вот жду не дождусь, когда протез сделаю и бегать сам начну. А вообще я вам вот так скажу, боль и потеря она ведь штука относительная. Смотря, как смотреть и, главное не жалеть себя и ни на что не сетовать. Вот я вам пример такой приведу. Возили меня тут на процедуры разные в соседний корпус, а там есть глазное отделение. И вот, как-то на встречу мне ведет медсестра молодого парня с обожжённым лицом, и я понимаю, что глаз то у него нет. Вот такое страшное, но сравнение, что такое беда и потеря. У каждого они свои, но всегда нужно помнить, что кому-то еще хуже. И если ты в своем состоянии еще способен кому-то помочь или кого-то поддержать, значит твое испытание, вовсе и не испытание.
Этот день порохом пропах
— Знаете, я, честно говоря, поначалу, после взрыва, когда понял, что произошло, взял телефон и начал всё снимать. Боялся, думал, что вот помру, так хоть так попрощаюсь со всеми, — тяжело вздыхает. — Многое потерял. А потом думаю: стоп, подожди, так в Отечественную войну люди выживали. У кума моего тоже было такое, у брата его, так у него вообще по пах прям ногу отняли. Я и говорю: «Господи, а что это я раскис? Что-то я расслабился. И что я такое себе думаю вообще. И с этим живут». Потом собрался, переполз, лёг под уклон вниз головой, получается, чтобы меньше крови туда шло. Сфотографировался, думаю, а вдруг, мало ли, что тут в кустах, я же не знаю, что подо мной. Вдруг там ещё какая-то мина. А там, действительно, оказывается, тоже ещё были заряды, — рассказывая о событиях того утра, как о чём-то обыденном. — А со мной же ещё люди были, как они не пострадали, тоже чудо. А ведь по той тропке мы каждый день по несколько раз ходили, да и проверяли её сапёры. Меня-то, по сути, велосипед спас, я на мину колесом передним наехал. Потом — бах. Меня как в воздух подбросило, и я уже приземлился на оторванную ногу.
— Мне сказали, что вы в село, которое ближе к линии фронта пробирались. Зачем так рисковали то?
— А как быть? Люди-то помощи просят. Получается, у нас речка, водохранилище и электростанция. И с одной стороны речки, на том берегу, люди не могли никак пройтись к нам ни за гуманитаркой, ни за документами, ни за чем. Много стариков там осталось. Вот и ходили мы туда помогать. Что могли, на себе тащили, там и тропка-то такая, только пешком пробраться можно, а у меня велосипед. А в тот день пришёл к нам один наш прихожанин. «Батюшка, — говорит, — помогите», — говорит. И мы взяли там пару хлопчиков молодых и пошли помогать. Пришли, помогли. А как обратно возвращаться стали, так и вот, — показывает священник на ноги.
— Как говорили бойцы, которые меня вытаскивали: «вам еще очень-очень крупную повезло». По идее, меня вообще должно было разнести. Ведь это не «лепесток» был, это прям противопехотная мина была. Они хоть там все и говорят, что запрещены какой-то там международной конвенцией, но всушникам на это, как до той лампочки.
И тут, отец Иоанн, как будто вспомнив что-то очень важное теперь уже задает вопрос мне.
— А вы знаете, какая песня у меня в голове крутилась, пока меня перетягивали, оказывали первую помощь и везли в Донецк?
Я, в ожидании ответа, пожимаю плечами.
— «День победы», особенно в голове тогда крутились строчки из песни «этот день Победы порохом пропах». Я тогда, понял и прочувствовал весь смысл этой песни. Меня аж прошибло, как это порохом пропах, ведь действительно, этот запах смети и крови ни с чем не перепутаешь, если хоть раз его почувствовал, — серьезно констатировал, а потом, с какой-то озорной смешинкой в глазах добавил. — Храм у нас большой, мы, чтобы его, хоть как-то внутри уберечь, окна то после первых же серьезных обстрелов повылетали, решили их брезентом, да пленкой затянуть. Вот так, после каждого попадания, а их иногда в день по несколько раз было, латали, как могли. В нас бах-бах, а мы с молотками скачем. Так видимо, наверное, утомился я, вот теперь на больничной койке надо отдохнуть.
Сильные верой
В самые тяжелые месяцы, когда через Курахово проходила линия фронта и российские войска теснили ВСУ на запад, храм стал пристанищем для нескольких десятков людей. Жили одной большой семьей. Помогали друг другу и поддерживали.
— Знаете, у нас всегда есть выбор. У каждого человека есть выбор, — рассуждает отец Иоанн. — Я и мои близкие, вот решили остаться. Во-первых, это, наша земля. Мы все строили и делали для людей, для Бога. И вот просто бросить, уехать. Знаете, ту же Маринку, ее же они, — неосознанно мужчина сильно сжал кулак, — ее же с землей сровняли. Но все равно люди и то как-то выживали, как-то вот они держались за свои корни. Поэтому как бы нас не сгибали, не били, не таков русский человек, чтобы сдаваться. Дух сильный. Отца моего, кстати, они тоже ранили. В нем тоже такие, — показывает на посеченные осколками руки, — четыре дырочки оставили на память. За ним ВСУ настоящую охоту дронами вели, глумились, хоть и видели, что священник, в рясе. Ехал на велосипеде с пономарем. Женщину умирающую причастить надо было. Туда они его дроном проводили, а на обратном пути, аккурат неподалеку от храма, сразу два сброса и сделали. Отец сознание потерял, пономарь думал, что все, убили его. Но Господь уберег, — секундная пауза. — Жалко мне их.
— Кого именно жалко? — не совсем понимаю.
— Тех, кто воевать к нам пришел. Тех, кто по храмам стреляет, да народ мучает. Кто в Киево-Печорской Лавре танцы с бубнами устраивает. Святыни поругает. Бесовщина это. Представляете, сколько лет даже советское безбожие или вовремя фашисткой оккупации, никто и никогда такого себе не позволял. Страх был. А теперь и этого не осталось, ничего душу не держит. Это жутко всё. Вы знаете, — смотрит, а в глазах застыла печаль. — А ведь они пока у нас стояли (имеет ввиду ВСУ прим. ред.) многие подходили к храму, видно даже, что шли, как будто не мимо, а специально. А вот в храм то заходить боялись. Хотели, а боялись. Им, наверное, тошно было порог «москалевского храма» переступить. Но это же глупо, правда, глупо. Бог то он един. Земля одна. И конец у нас у всех неизменно один. А у гроба ни рукавов, ни карманов нету, ничего нету. Что с собой к Господу возьмем только дела свои, которые в памяти людей останутся. Вот и я, когда лежал там в кустах без ноги и в крови, думал о том, что не сделал я еще всех добрых дел. Но раз спас Он меня, значит еще есть возможность. Вот встану на ноги и пойду служить.
Наш разговор прервал стук в дверь. Оказалось, что гости у отца Иоанна идут вереницей. И все сплошь односельчане. Даже не смотря на все сложности Любят его и ждут в родном, пусть побитом, без окон, но таком родном храме. Жизнь мирную надо восстанавливать, даже несмотря на звон канонады.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
