О том, что такое школьная травля и как она перемалывает жертву, Ирина В. из Хабаровска знает не понаслышке. Однако ей пришлось иметь дело с необычным подвидом буллинга, где инициатором выступает не сверстник, а взрослый. Два года подряд её сын Влад терпел унижения со стороны учителя П.Ж., которая по совместительству была его классным руководителем. Два года школа отвечала, что нарушений не видит. Два года мальчик терял здоровье, уверенность в себе и желание жить. А потом семья пошла в суд — и выиграла. Кировский районный суд взыскал со школы 150 тысяч рублей компенсации морального вреда, а 18 июня Хабаровский краевой суд оставил это решение без изменений.
Как удалось доказать то, что обычно остаётся за закрытыми дверями класса, — в материале hab.aif.ru.
Жестокий урок усвоен
Влад учился в одной из городских гимназий, и поначалу ничто не предвещало беды. Обычный класс, обычная программа, обычные подростковые заморочки. Но спокойной жизни вскоре положила конец П.Ж., его учительница и классный руководитель. По словам мамы Влада, напряжение нарастало исподволь. Сын рассказывал: учительница игнорирует его поднятую руку, резко обрывает на полуслове, язвительно проходится по ошибкам.
Дома такие жалобы поначалу воспринимали как типичную школьную историю — ну не сошёлся человек с педагогом, ну обиделся на оценку, ну преувеличил сгоряча. Подростки вообще народ эмоциональный, и где правда, а где обострённое восприятие, сразу не разберёшь. Только вот жалобы не прекращались. Наоборот — их становилось всё больше, и звучали они всё конкретнее. В какой-то момент Влад включил на телефоне диктофон и принёс домой записи уроков. После того, что Ирина услышала, сомнений не осталось.
«Там такие разговоры, от которых волосы шевелятся. И ты уже не можешь делать вид, что он всё придумал», — вспоминает Ирина.
На записях было слышно то, что в официальных документах позже назовут «вербальной агрессией» и «демонстрацией унижения». А простым человеческим языком — учитель при всём классе бросала подростку: «Закрой рот!», «Ты рот свой прикрой!». И это были не единичные вспышки, а привычная манера разговора. Ирина позже напишет в заявлении в прокуратуру, что одна из одноклассниц вскоре повторила этот тон в адрес Влада — причём слово в слово, с той же самой интонацией. Класс быстро считал послание: с этим мальчиком так можно. Учитель разрешила.
Дальше — больше. П.Ж. при учениках обсуждала мать Влада, пересказывала содержание их личной голосовой переписки, комментировала оценки мальчика и сообщала ему, что одноклассники к нему плохо относятся. Для подростка каждая такая реплика звучала не просто как замечание по дисциплине. Его методично выставляли перед всем классом человеком второго сорта — тем, кого можно перебивать, осмеивать, отталкивать. И никто из взрослых не вмешивался.
В постоянном ожидании беды
Последствия не заставили себя ждать. Влад начал замыкаться, настроение прыгало от апатии до вспышек раздражения, появились головные боли, тревога, проблемы со сном. В марте 2025 года он потерял сознание. Позже добавились кожные высыпания и зуд, которые обострялись на нервной почве. Семья жила уже не в обычном школьном ритме, а в режиме непрерывной тревоги.
Ирина звонила сыну в течение дня, отслеживала его состояние, пыталась понять, что происходит за дверью класса, где взрослый человек каждый божий день имел над её ребёнком практически неограниченную власть.
«Это длилось в самый тяжёлый подростковый период. Сегодня он улыбается, а завтра ты уже боишься, что ребёнок может сделать что-то непоправимое. Вот до какого состояния нас довели», — говорит она.
Позже эксперты, анализировавшие аудиозаписи и медицинские документы, назовут это «эмоциональным воздействием, обвинением и запугиванием». Но семье тогда было не до терминологии — они пытались спасти ребёнка.
«Ничего страшного»
Первый шаг Ирина сделала туда, куда и советуют обращаться в подобных случаях, — в саму гимназию. Написала официальное обращение, попросила администрацию принять меры и прекратить поведение педагога, которое разрушало её сына. В ответ услышала классическое: доводы не нашли подтверждения.
Тогда начался долгий, изматывающий маршрут по инстанциям. Бумаги уходили, ответы возвращались. И каждый ответ, по сути, говорил одно и то же: ничего страшного не произошло.
Борьба длилась около года уже после того, как терпеть стало невозможно. Сама же травля, по словам Ирины, продолжалась два учебных года. В какой-то момент родители поняли: надеяться на совесть педагога и объективность школьной администрации бессмысленно. Нужны доказательства, которые выдержат суд.
Так в деле появились психологическое исследование аудиозаписей, обращение в прокуратуру и иск в интересах несовершеннолетнего. Эксперт, изучавший записи, дал однозначное заключение: в речи педагога присутствуют обвинение, запугивание, эмоциональное воздействие, вербальная агрессия, демонстрация доминирования и унижения. Суд принял эти выводы как доказательство того, что слова учителя разрушительно действовали на психику подростка.
«Школа не защитила» — и точка
Кировский районный суд Хабаровска сформулировал главный вывод дела предельно чётко: школа и учитель не смогли организовать учебный процесс так, чтобы ребёнок был защищён от унижения и чувства беспомощности. Это не история про «строгого, но справедливого педагога». Не история про «мама преувеличила». Не история про «подросток всё неправильно понял». Это история про то, что образовательное учреждение провалило свою прямую обязанность — обеспечить безопасную среду для ученика.
Суд особо отметил: в паре «учитель — ученик» силы заведомо неравны. У педагога есть власть, оценка, класс, административный ресурс и влияние на других детей. У подростка — только попытка защититься и надежда, что хоть кто-то из взрослых ему поверит.
Представители гимназии, утверждает мать, пытались сместить фокус: говорили, что Влад и сам мог вести себя некорректно, нарушать дисциплину, спорить, настойчиво просить оценки. Но суд не принял эту логику. Если у школы были претензии к поведению ребёнка, с родителями должны были работать заранее, открыто и в правовом поле, а не устраивать показательные порки на уроках.
Отдельно в решении всплыл эпизод с сочинением. Работу Влада сначала оценили на 4/4, но после жалобы провели комиссионную проверку и повысили оценку до 5/5. Учителю объявили замечание за необъективное оценивание. Для суда это стало важным штрихом: претензии семьи к педагогу были не пустыми капризами, а обоснованными сомнениями в объективности.
150 тысяч вместо полумиллиона
Семья заявляла моральный вред в 500 тысяч рублей. Суд взыскал 150 тысяч, и апелляционная инстанция оставила эту сумму без изменений. Ирина не считает компенсацию справедливой, но продолжать судебную войну дальше не готова. Влад уже перешёл в другую школу, начал приходить в себя, и снова таскать его по процессам семья не хочет.
«Ребёнок был измучен, и дальше терпеть было уже невозможно», — говорит Ирина.
Для неё важнее денег оказался сам факт признания правоты. Судебное решение стало ответом всем, кто твердил, что один родитель против школы — никто, что ничего доказать не выйдет, что система всё равно сильнее.
«Он будто спину выпрямил»
К тому моменту, когда семья решилась на суд, Влад уже мало напоминал самого себя. Ирина описывает это с болью: сын стал сгорбленным, зажатым, перестал смотреть в глаза. Болезненные реакции шли по нарастающей — головные боли, обморок, кожные высыпания, тревога, резкие перепады настроения. Суд признал связь между неблагоприятной обстановкой в школе и ухудшением эмоционального и психологического состояния подростка. Прямой медицинской связи между травлей и дерматитом эксперты не установили, но моральный вред был признан доказанным — и этого хватило.
Для семьи это различие важно юридически, но в бытовом измерении всё выглядело проще и страшнее: ребёнок страдал, и с каждым месяцем становилось только хуже. А потом Влад ушёл из гимназии — и начал оживать.
«Сейчас с Владом всё хорошо. Я просто молюсь на эту школу. Обычная небольшая школа, не гимназия и не лицей, но там с первого дня отнеслись к нему по-человечески», — рассказывает Ирина.
В новой школе у Влада не было готового ярлыка «проблемного ученика». Не было класса, который привык, что на этого парня можно орать. Не было ежедневного ожидания унижения. Перемены Ирина заметила почти сразу: «Мне сказали: “Влад пришёл к нам — и как будто спину выпрямил”. Сейчас он лидер в классе, у него много друзей, и это небо и земля по сравнению с тем, что было раньше», — говорит она.
Чувствуют безнаказанность
История Влада обнажает опасный школьный механизм, о котором родители часто не задумываются: травля может начаться не с детей, а с учителя. Если взрослый позволяет себе говорить с учеником унизительно, класс мгновенно считывает это как разрешение. Ребёнок становится мишенью не потому, что он чем-то хуже других, а потому что источник сигнала — человек у доски. Тот, кто ставит оценки, вызывает родителей и определяет, кто в классе «хороший», а кто «проблемный».
Как объяснил психолог Александр Швец в беседе с hab.aif.ru обычный конфликт — это столкновение интересов, где стороны могут договориться. Травля же начинается там, где один человек использует силу или власть, чтобы подавить другого. В случае школьника и учителя неравенство зашкаливает: ребёнок зависит от оценок, атмосферы в классе, отношения администрации и реакции родителей.
«Педагог является авторитетом и задаёт норму поведения. У учеников может появиться ощущение безнаказанности. Кто-то захочет показать приверженность учителю, от которого многое зависит, кто-то просто склонен издеваться над другими. Так и собирается группа, к которой страшно не примкнуть, чтобы самому не оказаться на месте затравленного», — говорит специалист.
В такой ситуации ребёнок оказывается не просто в конфликте с одним взрослым. Он попадает в среду, где этот взрослый задаёт интонацию, а остальные, глядя на него, начинают её повторять. Именно поэтому публичное унижение на уроке опаснее кулуарного замечания после занятий: его слышит весь класс, и последствия расходятся кругами далеко за пределы одной перепалки.
«Не бойтесь защищать своих детей»
Александр Швец предупреждает: ребёнок далеко не всегда прямо говорит о травле. Подростки молчат из страха расстроить родителей, из боязни мести, из неверия в то, что взрослые вообще способны что-то изменить. Поэтому смотреть надо не только на слова, но и на поведение — причём на его изменения в динамике.
«Я бы выделил частые болезни, изменение отношения к школе, замкнутость, социальную изоляцию, подавленность, резкие эмоциональные перепады и аутоагрессию — физическую или направленную на самоотношение», — перечисляет психолог.
Если ребёнок резко перестал хотеть идти в школу, начал постоянно болеть, стал раздражительным, растерял друзей, обесценивает себя или панически боится конкретного урока, это уже не «лень» и не «переходный возраст» как таковой. За этими переменами может стоять систематическое давление, которое день за днём вымывает из подростка ощущение безопасности.
Ирина теперь говорит другим родителям одну простую вещь: не отмахивайтесь. Да, дети могут преувеличивать, путаться в деталях, обижаться на справедливые замечания. Но когда жалобы повторяются из месяца в месяц, особенно если они подкреплены записями, переписками, свидетельствами одноклассников, изменениями в здоровье и поведении, — реагировать надо немедленно.
«Мы сначала тоже говорили: “Ты должен сам разобраться, может быть, ты сам в чём-то виноват”. Сейчас я понимаю: если ребёнок повторяет жалобы снова и снова, нельзя откладывать это в долгий ящик. Эту мысль хочу донести и до других родителей. Стойте за своих детей горой и не бойтесь их защищать», — подытожила она.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
